Бедеева поляна

Бедеева полянаА все это вместе взятое — и небо, и множественно-зеленые берега — вбирает в себя река, частично впитывая, частично отражая в своем собственном преломлении. Вот почему на реку можно смотреть без конца, не уставая, она приковывает взгляд и завораживает, и в этом отношении существует у нее единственный соперник — костер, имеющий такую же магическую власть над человеком. После Красной Горки, запасшись хлебом, мы с рекой покинули пределы Уфимского плато. Здесь не было той резко обозначенной границы, как это наблюдается в верховьях Белой, где горы обрываются сразу, открывая взору ровную степь, однако перемены замечались и в смене растительности, когда почти исчезли ели и пихты, и в широкой распахнутости речной долины с просторными пойменными лугами. По правому, все еще гористому берегу, начинались знаменитые обширнейшими плантациями полевой клубники Бедеевские места — от деревни Бедеево, Нижне-Бедеевского переката и выхода Бедеевской Воложки до села Бедеева Поляна, находящегося уже далеко от Уфимки, на тракте, ведущем из Благовещенска на Павловку. В пору созревания ягоды сюда устремляются тысячи уфимцев, не считая местных жителей, и у каждого бывают полны корзины и ведра, всюду властвует тонкий, душистый клубничный аромат, перебивающий даже вонючую гарь автобусов, крытых грузовиков, государственных и частных автомашин. А в лесах, особенно в березняке, на вырубках, щедро алеет более ароматная и более полезная лечебными свойствами царица ягод — земляника с утонченными продолговатыми плодами. Вот уже где надо набраться терпения и много покланяться, чтобы собрать хоть ведерко. После того как я остался один, без собаки, странная произошла со мной метаморфоза: мне никого не хотелось видеть, мимо очень редких здесь прибрежных деревень проплывал поспешно, не причаливая, места для стоянок выбирал поукромней и поглуше.

То был грозный симптом болезни, называемой одиночеством, и для борьбы с ней у меня не имелось никаких средств. Случайные встречи со случайными людьми — пастухами, бакенщиками и даже коллегами-рыбаками — не могли принести исцеления, напротив, усугубляли вакуум одиночества. И я стал всячески избегать таких встреч. Палатку ставил так, чтобы ее не было видно с реки, на рыбалку поднимался до восхода солнца, пока ничто не нарушало покоя на воде, а потом, когда начиналось оживленное движение судов, в особенности моторных лодок, уходил в палатку спать или, кинув матрас под дерево, целыми часами лежал в тени в каком-то немом оцепенении. Как это нередко случается с заболевшими людьми, я все глубже уходил в болезнь, истязая себя самыми мрачными мыслями о неудавшейся жизни, о неверности друзей, о своей ненужности никому. Как-то, копошась у костра, ошпарил руку кипящей ухой и невольно выругался вслух. Собственный голос показался мне чужим и неприятным, и я с удивлением вдруг подумал о том, что за целую неделю, оказывается, не произнес ни одного слова, молчал. Представить только — ни слова! Сто километров вниз по течению реки не такое уж великое расстояние, и при желании, если приналечь на весла, через два-три дня можно было бы очутиться дома, но странное дело, я сам оттягивал время, задерживаясь по нескольку дней то в устье речек Усы и Лобовки, то в устье Изяка, Бедеевой Поляны. Почему? Не только потому, что хорошо ловилась рыба и снова Вернулись погожие дни с теплыми вечерами, которые так хороши на реке. Конечно, превосходным блюдом были раки, выловленные в тихих илистых заводях маленькой, не претендующей на широкую известность Лобовки. Скромная, обаятельная реченька, каких у нас имеется в великом множестве.

Раки считаются вкусными, если пойманы в месяцы, не имеющие в названии буквы «р», но в Лобовке независимо от этого условия, по моему убеждению, живут наивкуснейшие раки. Прян и сочен был лещ, запеченный в глине под жаркими углями костра, тешил рыбацкую душу жерех, обжаренный на вертеле. Но душа страдала от одиночества. Одиночество устрашает и тяготит безликостью. Вместо лица у него пустой овал, где нет ни глаз, ни щек, ни губ. «Как узнать мне безумно хочется имя-отчество одиночества!» — писал Михаил Светлов. Оказывается, даже собственного имени у одиночества нет, иначе поэт вызнал бы его. И тем не менее вовсе не бесплотно оно, одиночество, напротив, тяжестью обладает неимоверной. Ученые высчитали, что на поверхности звезды — белого карлика Кейпера — один ку-бический сантиметр вещества весит 130 миллионов тонн. А тяжесть одиночества еще пока никем не измерена. Ален Бомбар переплывал неоглядные просторы океана в одиночку, но душой одиноким не был — им двигала великая и благородная цель, к тому же, психологически это важно, он незримо ощущал на себе пристальное внимание всего человечества. Это уже не одиночество. Страшнее одиночество внутри себя…Собаку я увидел ранним утром, когда спустился к воде умыться. Чистил в тот момент зубы. Пена от зубной пасты падала в воду и расплывалась молочными струйками с взвесью крошечных хлопьев, к ним тотчас устремлялись вездесущие юркие стайки рыбьих мальков, жадно хватающих те белые хлопья — уж не в целях ли гигиены? Забавно было наблюдать за ними, неразумными детенышами, и я добавлял им новые порции пасты. Разогнувшись, потянулся за висящим на ивовом кусту полотенцем и обомлел: на противоположном берегу, прямо напротив меня, сидела она — Альма.

Нас разделяло пространство в две с половиной сотни метров, такова здесь была ширина реки, детали различить невозможно — белую салфеточку на груди и тем более надбровные пятнышки, даже мордочку толком не разглядеть, один лишь силуэт вырисовывался в голубой утренней дымке. У меня дыхание перехватило, сердце забилось горячими частыми толчками. Лицо вытереть забыл, да и просохло оно от волнения моментально. Зачем-то метнулся к палатке. Не сразу сообразил, что мне там нужно. Да, какое-нибудь лакомство. Взял сахар, ничего другого вкусного больше не оставалось. Кинулся к лодке, а она на замке и без весел. На ночь я прятал весла в кустах. Пришлось вернуться за ними. И хотя я бестолково метался туда-сюда, ни на миг не отрывал взгляда от противоположного берега, где внизу, под глинистым крутояром, почти у воды неподвижно сидела собака, тоже внимательно наблюдавшая за мной. Наконец я вдел весла в уключины, оттолкнулся с отмели и поплыл чуть наискосок, наперерез сносившему лодку течению. Уже на середине реки, не выдержав, ликующе крикнул: — Альма-а-а! Собака вскочила с места, завиляла хвостом, забегала, опуская голову и нюхая воду. Затем, видя мое приближение, остановилась возле одинокого чахлого кустика, задрав заднюю ногу. И тут сразу стало ясно, что это не Альма. Вся радость, переполнявшая меня, мигом померкла. На меня настороженно, недоверчиво смотрел чужой пес, тоже дворняжьей породы, тоже чепрачной масти, но с более густой шерстью, почти черной в холке, но без проседи, с рыжеватыми подпалинами в паху и на брюхе.

Не вылезая на берег, я кинул псу сахар. Вначале он испуганно отскочил в сторону, затем вернулся, изучающе,обнюхал брошенный кусочек рафинада, взял его в зубы и молниеносно, в несколько сильных прыжков, выскочил на верх крутояра. Оттуда была видна только его голова. Холодными зеленоватыми глазами он продолжал следить за мной. Да, это была не Альма…Вдруг мне сразу, остро, нестерпимо захотелось домой. Здесь, уже на исходе путешествия, близко от границ зеленой зоны города, я планировал провести дня три, чтобы разведать грибные и ягодные места, взять на заметку лекарственные травы, однако, выбитый из привычной колеи нелепой встречей, которая разбередила незажившую тоску и память о случайной спутнице, я поспешно принялся собирать вещи. Уфимка, после впадения в нее речки Тауш, уже вступала в городскую черту, хотя до устья оставалось еще сорок восемь километров. Показалась за одним из поворотов Князевская переправа — многолюдная, по-ярмарочному шумная. Большой паром сновал от одного берега к другому, но не справлялся с нагрузкой, по обеим сторонам реки выстроились в очередь вереницы машин. На какой-нибудь другой реке я бы, наверное, заплюхался со своей тяжелой, тихоходной «Альмой», но Уфимка и перед финишем не сбавляла скорости, и лихо несли на себе лодку Шакшинские, Базилевские, Богородские перекаты с их могучим напором воды.

Ощущалась близость огромного города, хотя сам он за холмами был почти не виден, но высоко в небе стояли дымы, исторгаемые заводскими и фабричными трубами, река густо была населена моторками, катерами, землечерпалками, лодками городских рыбаков-прикольщиков, а на воде павлиньими перьями переливались мазутные пятна. Позади остались длинная Черниковская коса, Лихачевская прорва, Бедеева Поляна. Уже набегала с правой стороны, блестя окошечками и топорща усы телевизионных антенн, бывшая деревня Тужиловка. Я смотрел на знакомые места с замиранием в сердце, с какой-то одичалой робостью, с естественным, хотя и ложным опасением, что вдруг меня здесь забыли, вдруг не примут, и останусь я навсегда в плену одиночества, тяжесть которого уже понемногу начинала отступать с души. Мною, нарастая постепенно и властно, овладевало нетерпение. Несмотря на то, что с самого утра без передышки сидел за веслами, усталости я не чувствовал. От первоначального замысла проплыть вплоть до устья и оттуда спуститься по Белой до монумента Дружбы, где пристань, пришлось отказаться — близился вечер, а оставалось еще восемнадцать километров. Поэтому, подгоняемый нетерпением, я причалил в самом конце вытянувшейся вдоль левого берега реки деревни Дудкино, где жил мой давнишний знакомый дед Михайлов, перевозчик, оставил у него часть груза, вяленую, а также присоленную в ведре рыбу, все разом мне было не утащить, налегке переправился к противоположному гористому берегу, откуда лесной тропой через Ботанический сад и речку Сутолоку было всего полчаса ходу до дома. В длительные походы после этого я никогда не отправлялся один.

Leave a Reply

  

  

  

You can use these HTML tags

<a href="" title=""> <abbr title=""> <acronym title=""> <b> <blockquote cite=""> <cite> <code> <del datetime=""> <em> <i> <q cite=""> <strike> <strong>